Архив внутренней доски объявлений, часть 8 (21)

Для получения доступа к закрытому тестированию форума можно обратиться по электронному адресу, указанному ниже.

Приятного вам чтения!

P.S.: с любыми пожеланиями, предложениями, отзывами можно обращаться в e-mail admeister@mail.ru.

---

Дебют Месяц назад сменил работу. Знаете как это бывает? Вас вводят в офис и объявляют,что этот вот мудак будет работать теперь с вами, доргие коллеги. И все дорогие коллеги отворачивают недовольные мордочки от мониторов ( ещё бы...оторвали от чатов, форумов, прочтения утреннего отчёта о вертуальном сексе с вертуальным же партнёром и прочей сверхважной инфы) ...они смотрят на вас круглыми глазами. 
Их думы разнятся по различным признакам, в зависимости от возраста и пола, положения в иерархической лестнице и прочим критериям. 
Вон та ,с крашеными в чёрный цвет корнями волос, даже улыбнулась...очередная призрачная надежда на столь желаемый коитус..остынь, дура, я бухгалтеров если и ебу, то чисто из меркантильных соображений. Пока таковых нет. 
Вон тот грымзообразный лысый мальчик в пиджаке  "I wanna be Gucci" вообще ничего не подумал. Не умеет, сразу заметно. А обернулся читсо из рефлекторных соображений, типа, все обернулись, а я чо, рыжий? Не рыжий, не рыжий ты. Лысый. Замечаю на его мониторе тетрис.  Короче, неинтересно это всё.
Я чувствую себя шимпанзой в вальере. Что я должен сделать? Улыбаться? Присесть в книксене? А может громко пукнуть для разряжения обстановки и общего тонуса?
Сел за стол." Это теперь ваше рабочее место, добро пожаловать в наш дружный, неибацца, коллектив".
Спасибо, Пал Палыч...или как там тебя...охренеть дружный. За весь день все присутвующие (около 10 сотрудников) обменялись парой-тройкой фраз на производственные темы. А, нет, лысый пошутил по поводу того, что вчера намочил свои новые туфли...агыгыгы...смешно,просто обосцацца.
Интересно тётя ,которая сидит в конце кабинета впадёт в коматозное состояние, если я громко скажу "жопа"? Или ограничится глубоким обмороком? Лично я ей искуственное дыхание "рот в рот" делать отказываюсь.
От отсутствия общения думаю. Такое не часто бывает, надо бы отметить этот день в ежедневнике.  Думаю о разном. Например, все ли люди, посрав, заглядывают в унитаз дабы проверить результат своего труда? А если да, то зачем? Это инстинктивно? А может человеческому либидо необходимо самоудолетвориться, вот, мол, как я крут и невъебенен, сколько навалял...смог. Сумел. Победил. Ви а зе чемпионз, бля.
Так закончился мой первый рабочий день на очень серьёзной компании. Не легка ты, трудовая копейка...

---

Круг Хлопьями падает снег. Разве это так? Снег падает скорее взорванными шариками попкорна...Кажется, даже чувствую масляный запах, который тяжело парит над фойе кинотеатра. Пожалуйста, два попкорна, колу . Со льдом. 
Лед шипит прозрачными кубиками в коричневом океане кока-колы. Лед в океане. Айсберг. А соломинка, такая полосатая , красно-белая.
Это соломинка для тех,кто разобьется об этот айсберг своим Титаником.На нем скрипят ржавые такелажные снасти, холодный ветер носит по палубе одноразовые стаканчики, салфетки, забытую кем-то панаму.
Панама. Да,он идет под панамским флагом. Сегодня в мире большинство зафрахтованных судов ходят по панамским флагом. Или либерийским.
Либерия...Это Африка, да? Там живут чудесные черные люди, они не любят работать , но любят стрелять. Либерия. Либерти. Свобода. Неужели это и означает быть свободным? То есть не принадлежать никому, ничего не делать, но мочь убить кого-то еще, не менее свободного? Хотя..мне кажется, что свободным может быть только тот, кто уже умер. Или никогда не жил. Снег, например
.Хлопьями падает снег. Разве это так? Снег падает скорее взорванными шариками попкорна...

---

Харатьян, идите на хуй! Я проснулся. Знаете, так бывает, понимаешь, что проснулся, но твой организм остервенело борется с этой мыслью, шепча тебе в ухо голосом Кашпировского "Спаааааать!!". Но я проснулся и скрывать это было глупо. Открыл правый глаз, потому, как лежал на левой щеке и правый глаз открыть было удобнее. Потолок. Край окна. Столб солнца над синей шторой. Доброе утро, ми, блять. Я уже приготовился сортировать в голове мысли по поводу, как же отвратительно это утро, что пора идти встречаться с людьми, которые мне неприятны, что пора работать и все такое. Но подумать об этом я не успел. Зазвонил телефон.
Вы не заметили, что по утрам телефоны звонят особенно отвратительно? Нащупав трубку где-то в районе ягодиц, я нажал на кнопку негнущимся пальцем:
-Алле...
-Алле, алле...спишь, мудило?
-Сплю.Вам тоже доброе утро. Это кто?
-Хм...я бы сказал, что я конь в пальто из натуральной кожи, но это будет банальностью и неправдой. Что, совсем плохо?

Тут я узнал Леву. Это такой полусумасшедший человек мужского полу, знающий всех и вся, всегда приходящий в самый неподходящий момент и уходящий, когда он особенно нужен. Я его знал...не помню откуда я его знал. Знал и все. Я же говорю, что Лева знал всех.
-Здравствуй, Лева. Ты по делу? Если нет, то иди, пожалуйста, на хуй. Нижайше прошу, ибо я нахожусь не совсем в состоянии, располагающей к непринужденному диалогу.
-Бля, ты слишком многословен для страдающего бодуном. Короче, вставай. Едем на съемки "Пять вечеров". Я договорился, у меня там кореш операторствует.
-Зачем?
-Ты чо!??  Богема! Потусуйся на Останкино. Ну, кто вчера ныл, что тебя надо вливаться в гламур? Вот и вольемся. Короче, не пиздеть. Одевайся, мой рожу,клыки, пей кофу, я заеду.
-Но...
-Пип-пип-пип-пип....ответил мне телефон. Про то, что я вчера что-то ему говорил, да и вообще его видел я не помнил напрочь.
Одним словом, я поехал с Левой. А что мне оставалось делать?

Останкино. Вот. Знаете, в детстве, когда я впервые сел на пони,у меня было такое бессознательное чувство восторга. Больше у меня такого чувства никогда не было. До сегодняшнего дня. Вот оно кузница звезд и вершительница судеб. Это телевидение. Оно может возвеличить, быстро, так быстро, что вы сами не заметите, как стали пятиконечной. Настоящей такой, с пятью светящимися лучиками. А не понравитесь вы ему, оно может и, если не погубить, то обосрать по самую маковку. И вы еще долго будете отплевываться в изобилии политым на вас гавном. Лучики зачахнут и потухнут...но не будем о неприятном.

В павильоне,где снимали передачу, сидели люди. Не звезды, но в тайне надеющиеся, что именно их схватит на секунду санта-оператор, и вот, тебя, Маню Сосулькину из Одинцово покажут по телеку. Первый канал. Константин Эрнст. Ваши имена рядом навсегда. Тугеза форева. Ну и что, что всего секунда? Слава не подвластна времени. Звезда на секунду лучше, чем неизвестность навсегда,не правда ли?
Это были студенты и пенсионеры в основном. Они изображали радость. Что главное в ток-шоу? Ведущий? Приглашенные герои, раскрученные мега-стары? Хрена! В ток-шоу главное массовка. Она должна остервенело хлопать и орать от экстаза при виде кумиров. Вырежете из этих ток-шоу ликование публики и вы получите обычные скучные, сухие как галеты,  передачки.
Режиссерша , щуплая женщина с тонкими губами ходила между рядов и орала басом:
-Хлопайте!!! Громче!!!! Блядь!!! Откуда набрали этих мудаков!!! Браво!! Орите,вижжите!! Ну какого хуя вы шепчите!!??  Повыгоняю!! Ноги вашей больше тут не будет!!! Блядь!!
Зрители хлопали, орали браво и улыбались дичайшими улыбками.Но по замыслу режиссёрши этого было мало:
-Ты!! Да, ты! Встал и ушёл, блять, отсюда!! А ты пересядь на первый ряд!!! Изобрази улыбку, попадёшь в кадр!! Громче, хлопаааайте, суууки!!! Позитивнее, ебвашумать!!!
Сделали дублей десять. Наконец Режиссерша притихла и сделала паузу.
Андрей Малахов стоял в углу и пил "Перье". Ему было насрать. Он разговаривал с артистом Безруковым. Безруков  "Перье" не пил.
Я сидел на стуле за искуственной кулисой, откуда появлялись приглашенные. Нас с Левой туда посадил его друг, представив журналистами. Мы молча смотрели за происходящим, причем я мало понимал,что я вообще тут делаю. Вдруг спинку моего стула дернули сзади. Я повернул голову и увидел...увидел Дмитрия Харатьяна.
-Уважаемый, дайте мне стул! -сказал мне Дмитрий Харатьян.
Немного удивившись безцеремонности, но еще более тому, от кого эта безцеремонность исходила, я ответил,:
-Но я на нем сижу, это раз, а во-вторых, вы даже не сказали мне пожалуйста...
-Послушай, мне нужен стул, мне надо готовиться,что не понятно?
-Ничего не понятно. Вернее все понятно. Вам надо готовиться, поэтому поищите себе стул, свободный от чьей-нибудь задницы. И потом, мы с вами разве переходили на "ты"?
Лева толкнул меня в бок и ухмыльнувшись, заинтересовался нашим диалогом больше, чем происходящим в павильоне.
-Вы знаете, кто я такой? -Спросил Дмитрий Харатьян.
-Нет -соврал я.
-Хм... -на лице артиста была смесь недоумения и презрения одновременно, типа, как это так, его, предмет вожделения и мастурбационных  мечт прыщавых старшеклассниц не знают тут! И где? В Останкино! Альма матер всего звездного и искрящегося!!!
-До свидания,-сказал я.
-Хам, быдло! Да я сейчас скажу секьюрити и тебя выпиздят отсюда вместе со стулом!!!
Я не повернувшись сказал только три слова:
-Идите на хуй, народный артист Дмитрий Харатьян.
Но главное не то,что я сказал, а то, что как раз в ту секунду, когда я произносил эту сакраментальную фразу, Лева поднес к моему лицу, оставленный режиссершей матюгальник, в который она орала на зрителей.
Фраза получилась отчетливой и такой громкой, что ,казалось, это сам господь Бог произнес ее, распростив  длань над останкинским шпилем.
В павильоне возникло гробовое молчание. Такое молчание, что ,казалось, люди вслед за словом господним ждали и неминуемой кары. Малахов поперхнулся "Перье". Безруков стал хлопать его по спине. И кара наступила.
Не буду рассказывать, как нас выпижживали из храма искусств. Это было необычно растянуто, позорно и назидательно. Это не важно. Важно то, что я долго буду гордиться тем, что лично послал на хуй главного гардемарина Советского Союза. Кстати, Лева мне что-то давно не звонил....

Индивидуализация Не, бля...чота неправильно в дацком королевстве. Все охуели. Король мечецо между троном и ватерклозетом, придворные забили на него хуй, режуццо на щелбоны в чапаева и пьют медицинский спирт.
Короче по порядку.
Как я уже и писал, пермоментный ахуй оот моего ретро-возвращения прошел. Но периодически встречаются рецидивы.
По-тихоньку встречаюсь с друзьями, знакомыми и сделавшими попытку ими быть.
Я, наверное, что-то не понимаю. Или мой ментальный уровень маленько перекосоебился по отношению к уровню некоторых местных аборигенов.
Меня периодически пытаются обвинить в снобизме. То бишь, хули, ты нам задвигаешь про вашу Москву (хотя, я собственно и не задвигаю, просто отвечаю на вопросы, типа, чо там, как там, сколько стоит буханко бородинского и упокофка гондонов). На любую ремарку о том, что в Москве что-то лучше,чем в Израиле, мне выплескивают струйку кокашег, типо "хули ты выебываешьсо своей Москвой?"
Блядь, пытаюсь судорожно найти признаки выебона и не нахожу. Наверное, избранность израельскова народа вызывает аллергию на то, што гдето может быть чтото лучше. Причем, даже не все, а хоть какаянипуть незначительная хуйня.
Да, я сноб. Да. И хули? Кто этого не знал? Если кто-то не знал, я с этим радостно припрыгивая соглашусь. Теперь мне никто не будет задавать ебнутых вопросов? Даже нет...готовы ли вы получить на эти ебнутые вопросы примерно такие же ответы? Да? Нет? Нужное подчеркнуть и идти вхуй.
Вчера встретился с одим человеком,с которым хотел встретицо. Сам. Сознательно. И даже разочарование какоето не очень сильное. Просто, видимо, ожидал.
Мне насрать на то, что обо мне думают. Наверное, в этом разница между мной и большой частью местных обывателей.
Это не говорит о том, что я враг Израиля и израильтян, я многих людей тут искренне люблю и уважаю. Наверное мне этого достаточно? Чтож...остальные приглашаются записать меня в ряды "Шалом ахшав", "Хамас" и "Хизбалла". Можно даже одновременно.
Главное, не учите меня жить и не ебите мне мозг.
С сегодняшнего дня начну осторожнее выбирать общение, просто после некоторых встреч остается некоторая липкость на ладошках...

---

Записки кретина. Глава восьмая. Вторая часть. 9.
Было это в ту самое время, когда после полутора лет службы в Советской Армии, я наконец мог расслабить булки. Полтора года бешеного ритма выполнения долга перед Родиной на меня нахлынуло многоэтажное цунами чувства свободы и вседозволенности. Последний представитель более старшего призыва, рядовой Сухарев, увольняющийся последним из-за хронического разгильдяйства, сдвинув набекрень тюнинговую парадную фуражку и держа в руке дерматиновый дембельский чемодан, сказал мне:
-Знаешь почему наш Шарик лижет себе яйца? Нет, дружок, это не онанизм и не дань гигиене. Он лижет себе яйца потому, что может это делать.
Так сказал он мне и шагнул за шлагбаум КПП, чтобы больше никогда сюда не вернуться. Впереди у него были, как мне казалось, незаменимые атрибуты и блага свободы и настоящей мужской жизни, как то, водка, бабы и все такое прилагающееся.
А у меня впереди были еще полгода отдачи долга. Я всегда, к слову, недоумевал, когда использовали сию метафору относительно службы в армии. Долг отдают, когда занимают, а лично я ничего у Родины не занимал. Часто засыпая, я представлял себе большую каменную тетку с Мамаева кургана, которая, обнажив разящий меч, наклоняла ко мне огромное тело из высококачественного булыжника и громогласно вопрошала « Когда отдашь долг, козел?» Я заслонялся рукой и лепетал : «Я ничего у вас не брал, тетенька…» Мне было очень страшно, язык немел во рту, и я просыпался…
Так вот, Сухарев ушел, и я понял, что теперь мне, подобно тому самому Шарику, можно все. Я могу забить на службу, на наряды, на долг Родине, могу наслаждаться теми благами, которые дает статус дедушки Советской Армии и, соответственно, Военно-Морского Флота.

Забить на службу получилось довольно быстро. В принципе, я и раньше не слишком усердствовал, но теперь я мог послать в пизду все, что хоть как-то ассоциировалось с несением воинской обязанности, вполне официально. Я форменным образом ничего не делал, реагировал исключительно на физиологические рефлексы. А именно, жрать, спать, оправляться, пить, курить, иногда мастурбировать. Вместе со мной соответствовали статусу еще с десяток таких же, как и я, деградантов.
Прошел месяц. Я все чаще стал ловить себя на мысли, что узаконенное хуепинание мне стало, как бы это…ну, не совсем в радость, то есть перестало приносить эстетическое наслаждение.
Меня тошнило от дополнительных порций в столовой, я больше не мог спать по четырнадцать часов в сутки, мне не приносили наслаждение легкие наезды до салобонов, рукоблюдить не хотелось, ибо Татьяна Веденеева и Ирина Алферова были оттраханы мною в мечтах раз пятьсот, причем каждая во всех существующих и несуществующих позах, а Алферова даже с элементами извращений. Я откровенно скучал, с ужасом думая, что еще пять месяцев такой жизни пресмыкающегося я не выдержу. Я и сейчас не очень отличаюсь отсутствием шила в заду, а тогда между моих ягодиц находилось миллион таких вот шил, гвоздей и иголок. Мне нужно было действие, экшн…
И я его достаточно быстро нашел. Вернее ее. Напротив нашей воинской части располагался телеграф. Не помню, для чего я туда зашел впервые, но там я познакомился с голубоглазым и золотоволосым существом, которое звали Света. Она работала за прилавком, продавала посетителям марки, конверты, а еще объявляла в микрофон что-то типа « Хабаровск, Степанов, пройдите в пятую кабинку». Окончательно я расположил ее к себе двумя шоколадками из соседнего гастронома. Не буду долго освещать развитие романа, но он произошел.
Я стал часто съебываться в самовольную отлучку, то бишь, в самоход, посещая Свету в частном доме номер один на улице Карла Маркса. Света жила с мамой, но мама работала часто в вечернюю, а то и в ночную смену на местном вокзале диспетчером. Через некоторое время Света напрочь оттеснила из моих фантазий предметы моего фетиша в лице известной актрисы и дикторши телевидения.
Я совокуплялся со Светой неистово, практически каждый день, и не могу сказать, что она была против. Наивная девочка, она думала, что ей повезло, что она нашла то, что в этом маленьком приволжском городке было найти практически невозможно. А именно будущего мужа. Все местные мужчины либо спали в пьяном бреду уже к двум часам дня, либо сидели в местах заключения за то, что не вовремя проснулись в четыре часа и заебошили кого-то из себе подобных шатунов. А я был мальчик из приличной семьи, мало пьющий, некурящий, спортивный и вообще, студент из большого города. Прости меня, Света, если ты читаешь эти строки. Я был просто малолетним мерзавцем, который страдал от большого количества тестостерона..
И вот однажды, я не вернулся в часть к вечерней поверке. Собственно говоря, я и к утреней не вернулся. Опоздав на вечернюю, я, тупо совершая фрикции над упругой Светиной задницей, трезво подумал, что это попадалово, которое уже произошло и есть объективная реальность, посему терять мне больше нечего. А поскольку отвечать все равно придется, то какая в пизду разница, вернусь я ночью в часть или нет. Одним словом я успокоился, кончил, лег рядом с тяжело дышавшей Светой и уснул в ее жарких объятьях.
Расплата в виде пятнадцати суток гауптвахты была вполне ожидаемой. Даже командир моего расчета, нетрезвый капитан Голиков, с которым мы частенько бухали разведенный спирт под видом регламентных работ на радио- локационной станции, только развел руками и сказал :
-Шура, йопта, ну чо ты, йопта, ну какого хуя, йопта….
Меня привезли на полковую «губу» и я стал частью коллектива отбывающих наказание за совершенные проступки военнослужащих.
Не знаю, кто мне сказал, что сержантский состав, находящийся под арестом, освобождается от физического труда, но на «губе» я в этом сразу убедился. Помимо меня там находилось еще два сержанта, Манукян и Еремин. Утром, после завтрака и развода, рядовой состав выгоняли на общественные работы, насколько я помню, они трудились на разборке старого продовольственного склада, а некоторые подметали аллею у входа в часть, откуда хорошо был виден телеграф, где работала моя любимая труженица связи. Мы же, втроем, возвращались в камеру, где откидывали нары и до одури и ряби в глазах играли в буру и дурака.
Так продолжалось дней пять. Потом Еремин и Манукян, отсидев положенное, вернулись в часть, а я остался в одиночестве. Поскольку играть в дурака самому с собой ужасно неудобно, я раскладывал пасьянс «косынка» или пасьянс «Марии Медичи», которым в перерывах между совокуплениями, меня научила Света.
На седьмой день дежурным по гауптвахте заступил незнакомый лейтенант. У него была очень эффектная фамилия Ломоносов. Он был из той породы военнослужащих, которые мечтали о погонах и каше в котелке еще тогда, когда остальные лепили куличики в песочницах и иногда сцали в колготки. В глазах его был нездоровый блеск отваги и готовности колесовать любую падлу, которая вздумает вздохнуть или пернуть не по уставу. Выгоняя на работу рядовой состав, Ломоносов недоуменно взглянул на удаляющегося обратно в камеру меня и, сжав кулаки, прошипел :
-Не поооооняяяял…военнослужащий, ко мне, бля!
Далее диалог происходил такой:
- Товарищ, бля, сержант, а позвольте поинтересоваться, куда вы направляетесь, когда весь личный состав гауптвахты отправлен лично мною на проведение работ по уборке территории, бля?
- Товарищ, лейтенант, согласно Уставу Вооруженных Сил Советского, сука, Союза, сержанты и старшие матросы освобождаются от физических работ на время прохождения наказания на гауптвахте.
Лицо лейтенанта Ломоносова побагровело, мне показалось, что если у него из ушей и жопы пойдет пар, то удивляться этому я буду вряд ли.
- Ах, ты Устав знаешь охуительно, товарищ сержант?
- Так точно, товарищ лейтенант, знаю.
Я конечно соврал, ничего я не знал, но, как мне показалось, в не существовании упомянутого мною пункта Устава, лейтенант тоже сомневался. Поэтому минуты три сверлил меня выпученными глазами, а в его постриженной по –офицерски голове зрела какая-то мысль. Я еще не знал тогда, насколько она была иезуитской.
-Что ж, сержант. Нет, как говорится, проблем. Раз Устав относит вас к разряду младших командиров, то и задание я тебе дам командирское. На пра-во! За мной ша-гом марш!
И лейтенант пошел крупными шагами по направлению к подсобке, находящейся рядом с комнатой отдыха караульных «губы». Я, естественно, поплелся за ним.
Войдя в подсобку, я увидел большую картонную коробку из - под телевизора «Олимп». Лейтенант, кивнув, в сторону коей сказал:
-Вот, сержант. Ты же сержант? Ну, вот… Назначаю тебя командиром живого уголка гауптической вахты военной части 03275
- Чо?
-Через плечо, сержант! В коробке живет граченок. Зовут его Яшка. Ты должен о нем заботиться и кормить. Если, сука, будет орать, накину трое суток, ну, а если не дай Бог, сдохнет, то и ты сдохнешь тут же, дожидаясь своего дембеля. Лопату и ведро для добычи пищи в виде червей и прочих насекомых получите прямо сейчас. Желаю успеха, товарищ сержант!
Надо сказать, что на деревьях той самой аллеи, которую подметала часть арестованных, гнездились в охуенном количестве грачи. Иногда из гнезд выпадали птенцы, видимо одним из этих парашютистов и был вверенный под мою опеку Яшка.
Сначала я не понял той инквизиторской жестокости, которую неблагородно проявил ко мне этот ебаный однофамилец Московского Университета. Более того, я подумал примерно так: «Ха! Фигня-то какая, подумаешь, накопать пару червяков этому пиздюку….» . Что я и сделал. Более того, я аккуратно порубил лопатой червяков на мелкие части, чтобы моему подопечному было легче глотать.
Яшка захуярил антрекот из рубленого червяка с крейсерской скоростью, посмотрел на меня, широчайше открыл желтоклювую пасть и заорал. Тогда я нарубил ему еще несколько червяков. Потом еще. Через несколько часов, червяков я уже не рубил, а бросал их целиком, в бездну Яшки, слезно умоляя заткнуться пернатое. Но Яшка не затыкался. Я отдавал ему хлеб из своего пайка, отобрал еще пару кусков у молодых арестантов, я ловил ему мух и даже однажды ухитрился поймать бабочку.
Но Яшка орал, как клюнутый в зад сородичем, требуя пищи.
За два дня я вспахал большую часть территории двора гауптвахты. Червей больше не было нигде. Видимо бесследно исчезнувшие в грачиной пасти червяки успели каким-то образом передать оставшимся, что, мол, убегайте отсюда, тут армагеддон. Мухи, наверное, сделали тоже самое, так как не прилетали даже на дерьмо, которое я вычерпнул из летнего клозета лопатой.
Я похудел, осунулся, я недосыпал, руки мои покрылись кровавыми мозолями, а авторитет в глазах однополчан был подорван. Они показывали на меня пальцами, ржали, как подорванные, называли меня «юным натуралистом», «мичуринцем» и «дроздовым». Я был близок к панике. Да что там близок, я был в панике. Я отдал Яшке все, у меня больше ничего не было, а эта тварь орала, не затыкаясь ни на минуту.
Тот самый фашистский лейтенант Ломоносов должен был в следующий раз заступить на дежурство уже через день.
Не знаю, чем бы это все для меня кончилось, если бы не совет моего сослуживца Джамбулата.
Следуя его рецепту, я на спичках растопил крем для обуви, схватил орущее чудовище и влил растопленный гуталин прямо в ненавистную распахнутую пасть. Я знаю, что кто-то обвинит меня в жестокости, что кое-кто начнет меня презирать, но, если честно, тогда мне это было просто все равно. Это была война. Либо я, либо Яшка. Кто-то должен был погибнуть, а кто-то победить. На войне, как на войне. А ля герр ком а ля герр, блин… Будучи человеком сентиментальным, я ни на секунду в последствии не пожалел в содеянном убийстве. И сейчас не жалею.
Итак, я влил расплавленный гуталин прямо в ненавистную распахнутую пасть. Яшка вылупился своими круглыми немигающими глазами, пискнул и сдох. Он лежал на дне ящика, даже мертвым раззявив клюв-бездну, а его живот неестественно раздут до состояния бильярдного шара.
На следующий день на дежурство заступил лейтенант- инквизитор и, естественно, первым делом пошел проведать моего питомца.
- Сдох? – потирая руки и гадко улыбаясь, обратился он ко мне…
- Сдох, товарищ лейтенант.
- Ну и что мне с тобой теперь делать, сержант?- он не скрывал своей радости по поводу смерти птенца даже, по-моему, больше, чем я.
- Так он, это… переел, товарищ лейтенант, организм молодой, не выдержал больших нагрузок.
-Как это? Как это переел?- лейтенант, видимо не ожидал такого развития беседы, и тень охуения промелькнула в его глазах.
- А вы живот потрогайте, товарищ лейтенант, вон как разнесло-то…
Лейтенант ткнул пальцем в живот пернатого трупа, убедившись в том, что он огромен и тверд, как осетинский барабан.
Он понимал, этот лейтенант, что есть подвох, но не понимал в чем. От этого его пучило, он опять покраснел как рак. Он встал с корточек, заложил руки за спину и стал качаться на каблуках, в упор глядя на меня. Я же, наоборот, смотрел на него абсолютно невинным взглядом опытного птицевода и ждал развязки.
- Ну, что ж, товарищ сержант…у тебя, я смотрю, неплохо получается. Ну, не переживай, я тебе нового питомца сейчас принесу. А этого похорони с почестями.
Я понял, что второго Яшку я не вынесу, и попросился на работы. Не знаю почему, но лейтенант разрешил. Я подметал аллею напротив телеграфа. Я любил Свету, которая находилась на расстоянии ста метров от меня, и ненавидел орущую и срущую ораву грачей, свивших гнезда над моей головой. Противоположные чувства боролись во мне. Я любил и ненавидел.

10.
-Равняйсь! Смирно! Равнение на средину!
Капитан чеканит строевым к стоящему посредине плаца незнакомому полковнику с папкой в руках.
-Вольно! Командует полковник, капитан дублирует приказ, и все расслабляют одну ногу.
-Кто такой?- шепчет мне Паша Малютин.
-А хрен его знает,- отвечаю я.
-Товарищи бойцы! Поздравляю вас! Сегодня, как никогда, перед нашей армией стоит важнейшая миссия по укреплению мира. Это не просто слова, товарищи солдаты! Армия, это не институт войны, как многие считают, а наоборот, институт защиты и обороны мирного человечества. Девятнадцать солдат и сержантов вашей воинской части сегодня поедут в командировку, чтобы на деле доказать этот тезис. Равняйсь! Смирно! Бойцам, фамилии которых я назову, два шага вперед!
Незнакомый полковник раскрыл папку:
- Сержант Пухов!
-Я!
-Младший сержант Лемешев!
-Я!
-Рядовой Зинкевич!
-Я!
-Ефрейтор Малютин!
-Я!- Ответил Паша. Выходя из строя он посмотрел на меня круглыми глазами и прошептал «Хуясе…»
-Рядовой Сафаргалеев!
-Я!
Меня назвали восемнадцатым.
Самолет с задраенными иллюминаторами летел долго, часов шесть. А может быть, это только так показалось. Часов у меня не было. Я беспокойно спал и просыпался. Когда мы вышли из самолета, вокруг была ночь. Очень темная, не смотря на звездную россыпь над головами. И было тепло. Намного теплее, чем то место, откуда мы прилетели.

-Восьмой, шестьдесят девять сто пятьдесят. Девятый, семьдесят один сто сорок девять. Десятый, семьдесят три сто сорок шесть. Одиннадцатый…
Я сижу перед индикатором, на голове наушники. В голове гул. Практически не сплю третьи сутки. Работаю на автомате, есть почти не хочется, в помещении темнота, только развертка индикатора оранжевым лучиком бегает перед глазами. Я повторяю в микрофон невидимому планшетисту координаты целей, которые он где-то далеко на командном пункте, за десяток километров отсюда, рисует на оргстекле специальным маркером.
Что это за цели я не знаю. На позывные они не отзываются.
В противоположном углу бубнит в микрофон Паша. Он работает по низколетящим. Арман, добродушный казах, сидит на связи.
Вдруг грохот. Закладывает уши. Со стола падает кружка с холодным чаем.
Еще раз долбануло совсем рядом. Потом еще раз.
-Саня, что это?
-Арман, открой двери, глянь!
- Дубрава, дубрава, почему замолчали?- наушники говорят голоса старшего лейтенанта Сорокина.
- Алтай, тут взрывы, по-моему.
- Какие на хрен взрывы? Что значит «по-моему»? Отставить! Продолжать ведение цели!
-Есть, продолжать ведение цели. Седьмой, шестьдесят восемь, сто пятьдесят два, Восьмой…
Стук в дверь. Громкий. В задраенную дверь операторской рубки так можно стучаться чем-то тяжелым. Прикладом автомата, например.
-Кто? Кто там?!!!- ору, прикрыв микрофон ладонью.
-Мужики! Вы там сдурели, что ли? Уходите, бля! Прямо сейчас!
Арман распахивает дверь. В проеме стоит десантник в камуфляже.
-Вы что офонарели? Черные из минометов хреначат! Не слышите? Уходите, мать вашу!
Десантник разворачивается и бежит в сторону жидкого пролеска.
-Эй, а у нас приказа уходить не было! Как уйдем-то?!- вдогонку кричит ему Арман.
-Ну, вы смертники!! В жопу приказ! Бегите, сейчас тут такое начнется!!- отвечает десантник удаляясь…
Одеваю наушники, слышу:
-Дубрава! Дубрава! Почему молчите? Отвечайте Алтаю!!! Дубрава!!!
-Алтай, тут артобстрел!
-Продолжайте выдавать цель, Дубрава! Вы с ума сошли? Перелет в разгаре!!! Еще раз прервете ведение цели, отдам всех под трибунал!!
И тут гремит очень громко. Я лечу сквозь облако пыли и огня, гулко падаю, ударяюсь головой о землю. И тишина.
Открываю глаза. Лежу на земле, полный рот песка, голова тяжелая, как камень. Двигаю руками, ногами…вроде целы. Ни хрена себе командировочка… Отплевываясь песком, приподнимаюсь на руках. Там, где стояла рубка, ничего нет. Вернее есть, но это не рубка. Нагромождение металла и чего-то чадящего черным и вонючим.
На четвереньках подползаю ближе. В голове гул, как сквозь вату слышу какие-то вопли не на русском и мат на русском. Вижу Армана, катающегося по земле. Его левая нога вывернута в другую сторону.
Делаю все как-то автоматически. Тяну куда-то Армана, понимая, что Паше, который сидел в глубине рубки, помощь уже не понадобится.
Арман орет, я ору на Армана, пот ручьем, земля под ногтями, исцарапанные локти, слетел сапог, хрен с ним, терпеть нет сил, и я тоже ору, громко, во весь голос.
Лежу за огромным камнем у перелеска. Арман уже не орет, а просто скрипит зубами и стонет. Чувствую невероятную слабость, чувствую, что мой живот мокрый, замечаю, мой китель пропитан кровью и не цвета хаки, а какого-то грязно-бурого. Разрываю пуговицы. Вижу, как из дырки в животе маленьким фонтанчиком льется кровь. Зажимаю фонтанчик руками, не льется. Убираю руки- льется. Опять зажимаю, опять не льется. Смешно. По ходу я сошел с ума. Какая досада. Странно, но мне не больно.
Открываю глаза. Знакомый гул в ушах. Где я? Самолет…Усатое лицо над моим.
-Ну, очухался? Терпи, скоро будем.
-А мне и не больно- отвечаю я и опять отключаюсь.

-Срочно в операционную!
Это госпиталь. Два медбрата завозят носилки в лифт. Пожилой кавказец- лифтер цокает языком:
-Такой молодой и не жилец, вах…
-Иди-ка ты на хуй, дедушка- шепчу я ему, но все слышат.
Санитары смеются, кавказец улыбается:
-Э! Матом ругается, жить будет!
Лампы в лицо. Голова опрокинута назад, очень неудобно, хочу об этом сказать, но не могу. Двигаться тоже не могу. Слышу отдельные фразы:
«Срочно!...да…наркоз…введите…»- и громко: «Сердце остановилось! Адреналин!!!!»
Вижу себя сверху. Смешной, похож на ощипанную курицу…Человек в маске колет прямой укол в сердце. Больше я ничего не вижу.

Я лежу на снежном поле. Голый. Очень холодно. Смертельно холодно!! Кто-нибудь, укройте меня одеялом! Я же знаю, что я в госпитале, а не на снежном поле, у вас тут полно шерстяных одеял. Немедленно укройте меня!!! А в ответ только вой вьюги:
-Будет жить- воет вьюга- Будет жить.
Ну, если ты так сказала, значит наверное буду. И опять ничего. И никаких тоннелей.

Патриотизм в Москве, как дружба. Если вам хочется выпить, но не с кем, то, сделав пару звонков по телефону, вы найдете верных друзей, готовых разделить с вами бутылку. Особенно, если она куплена за ваш счет. Но если у вас проблемы, например, необходимо занять денег или помощь при переезде, то друзей становится ни в пример меньше.
Если русские выиграли в футбол у голландцев, то миллионы восторженных выйдут на ночные улицы с триколором в руках, чтобы ликовать в патриотической эйфории. Это, конечно же, хорошо. Но если нужно будет бросаться во имя Родины под танки, то количество желающих доказать свою патриотическую составляющую будет в порядки меньшее. Причин много, и, кто я такой, чтобы тыкать в них носом «дорогих россиян»?
Есть, конечно, такие, которые не смотря ни на какие веяния времени, рвутся служить. Например, парни из дагестанских сел, они желали бы остаться в войсках после срочной службы, чтобы иметь хоть какую-то возможность вырваться из бесперспективности гор, а за частую, просто иметь гарантированную работу. В Москве, да и в любом другом среднерусском городе, им устроиться трудно, а у себя негде. Северокавказская национальность, это черная метка для кадровых работников московских фирм. И будь ты хоть три пяди во лбу, но если в твоем паспорте написано, что ты родился в Махачкале или в Нальчике, доказать свою профессиональную пригодность будет сложно, а порою даже невозможно.
У меня нет сына. Не знаю, появится ли он когда-нибудь. Если да, то не в этой стране.
Понятие патриотизм в России существует. Как и в любой другой стране. Но с течением времени любовь к Отчизне потерпело метаморфозу, которую я бы эволюцией не называл. Скорее мутацией. К сожалению, позитивных мутаций не бывает.
Не смотря на то, что три года, проведенные мною в России, так и не избавили меня от чувства того, что я тут в гостях, не смотря на то, что я так и не смог называть эту огромную холодную Тетку Мамой, мне бы хотелось, чтобы Россию любили…Хоть немного. И тогда, кто знает, и она полюбила бы этот странный, но в чем-то, согласитесь, великий народ.
Но для этого надо, чтобы русские полюбили хотя бы друг друга…
Любовь, любовь, любовь…думаю, что говорю. А говорю, что думаю. Но я , как уже упоминалось, кретин и, как еще не упоминалось. грешник. Поэтому «Аллелуйя!» споете потом, после того, как закроете последнюю страницу этой глупой книги. Проповеди не будет.

---